Подпишитесь на нас в Google
Стратегический тыл России постепенно перестает быть безопасным пространством, отделенным от войны, которую Кремль развязал против Украины.
Так, в ночь на 30 октября появились сообщения об ударе по Новокуйбышевскому нефтеперерабатывающему заводу в Самарской области, проектная мощность которого составляет около 8,8 млн тонн нефти в год. Среди продукции – бензин, дизельное и авиационное топливо.
В то же время в Брянской области сообщали о пожаре на предприятии "Консервсушпрод", которое, в частности, производит индивидуальные рационы питания для российских вооруженных сил и силовых структур.
Отдельная история – Москва. По некоторым данным, озвученным из России, с вечера 29 октября до утра 30 октября в направлении Московского региона якобы двигались не менее 862 беспилотника. А в Минобороны РФ сообщили, что всего над Россией якобы сбили 1043 БПЛА.
Конечно, воспринимать эти цифры как достоверно установленное количество украинских беспилотников было бы ошибкой. Однако последствия воздушных тревог вполне реальны.
Пожары на промышленных предприятиях, приостановка работы аэропортов (в московском авиационном узле массово задерживали и отменяли рейсы, перенаправляли самолеты, вводили ограничения на использование воздушного пространства), воздушные тревоги в десятках регионов – это не только вопрос результативности отдельных ударов, но и проявление системной борьбы, направленной на истощение ресурсов противника. Даже без подтверждённого поражения стратегического объекта противник вынужден тратить ресурсы на оборону, поддержание готовности ПВО и обеспечение функционирования собственной инфраструктуры…
Таким образом Украина постепенно меняет экономику этой войны.
Ранее российское руководство могло рассчитывать на то, что основные разрушения, экономические потери и повседневные риски будут оставаться на украинской территории. Теперь в России вынуждены учитывать уязвимость собственных промышленных центров, логистических узлов и систем обеспечения.
Важно, что эта уязвимость имеет измеримые экономические последствия. По оценке Международного энергетического агентства, обнародованной в сентябре, в результате сбоев в работе российской нефтеперерабатывающей отрасли производство бензина сократилось примерно на 20% по сравнению с показателями 2025 года, а дизельного топлива – почти на 30%.
В течение первых восьми месяцев 2026 года российские НПЗ подвергались ударам в среднем раз в три дня. А это – не просто кадры горящих резервуаров.
Это сокращение производства, расходы на ремонт, ограничение экспорта и необходимость перераспределения ресурсов.
С другой стороны, после прекращения атак на НПЗ российские предприятия во второй половине октября увеличили объемы переработки нефти. То есть наши удары способны наносить российской экономике ощутимые потери, но паузы позволяют противнику восстанавливать часть своих возможностей.
Здесь военная стратегия напрямую пересекается с большой международной политикой. Россия продолжает применять силу, а вопрос об ограничении украинских возможностей остается предметом международных дискуссий.
На мой взгляд, односторонние паузы, не сопровождающиеся поддающимся проверке прекращением российских ударов, могут дать Кремлю дополнительное время для восстановления военно-экономического потенциала.
Но способна ли вообще Украина превратить свои технологические преимущества в сфере дальнобойных беспилотных систем в реальный механизм принуждения России к завершению войны?
В военно-политическом смысле принуждение к миру определяется не количеством взрывов на территории противника и даже не общей суммой нанесённого ущерба.
Речь идет о формировании таких обстоятельств, при которых продолжение агрессии постепенно теряет смысл для ее инициатора. Для этого необходимо сочетание нескольких процессов.
Устойчивость украинной обороны должна лишать Россию перспективы быстрой военной победы. Экономическое истощение – повышать цену продолжения боевых действий. Санкционный режим – ограничивать возможности компенсации потерь. А дипломатическое давление – создавать условия для завершения войны с реальными гарантиями безопасности.
Без такого сочетания даже масштабная кампания дальних ударов может остаться лишь дополнительным фактором потерь, к которому российская система постепенно адаптируется. Ведь РФ располагает значительными ресурсами, способна восстанавливать поврежденные предприятия, менять логистические цепочки и наращивать потенциал противодействия беспилотникам. И далеко не каждый украинский дрон заставляет её тратить дорогую зенитную ракету.
Поэтому оценивать успех нужно не по количеству объявленных воздушных тревог, а по реальному сокращению возможностей российской военной машины.
Украина уже продемонстрировала способность влиять на военно-экономический потенциал значительно более крупного противника на больших расстояниях. Но мы должны чётко различать две вещи: способность наносить противнику ощутимые удары и способность заставить его изменить стратегическое поведение. Второе требует времени, системности и согласованности военных, экономических и дипломатических инструментов.
Сейчас Россия постепенно теряет возможность вести войну так, будто её собственный тыл остаётся неприкосновенным. Но настоящим показателем успеха станет не очередной пожар на НПЗ, а снижение способности агрессора финансировать, обеспечивать и продолжать войну. Мир не наступит автоматически в результате уничтожения определенного количества объектов. Россию нужно заставить изменить свои стратегические расчеты.
