За сутки Россия и Украина продемонстрировали, как каждая из них понимает слово "удар". Когда в ночь на 15 июня российские ракеты и дроны обрушились на Киев, горела крыша Успенского собора Киево-Печерской лавры - объекта из списка Всемирного наследия ЮНЕСКО, рядом загорелось здание "Мистецкого арсенала", далее - киностудия имени Довженко. Самое страшное - погибли люди, потому что россияне обстреляли многоэтажки, уничтожили целую улицу в частном секторе… Также пострадали рынок, десятки автомобилей, сто сорок тысяч киевлян остались без света… Нюанс в том, что ни один из атакованных россиянами объектов не производит снарядов, не заправляет танки и не управляет войсками.
Зато, когда утром 16 июня украинские дроны долетели до Москвы (точнее, до Капотни, в пятнадцати километрах от Кремля), там горело "сердце" Московского НПЗ: установка первичной переработки нефти ЭЛОУ АВТ-6 - та самая, без которой завод физически не может превращать сырую нефть в бензин и дизель. Это предприятие "Газпром нефти" поставляет большую часть топлива для столичного региона и работает на нужды армии и московских аэропортов. И в этой детали - все различие.
То есть, дело не в том, что кто-то "плохой", а кто-то "хороший", а в том, в что именно бьют. Российская стратегия в городах рассчитана на людей: сломить волю, утомлять, заставить захотеть "любого мира". Это принуждение, адресованное гражданскому населению и культуре. Украинские удары по российским НПЗ адресованы материальной базе войны - топливу, без которого не едет колонна и не взлетает самолет.
Конечно, один сгоревший завод не останавливает российскую армию на следующее утро, а основную валюту Кремль зарабатывает не на бензине, а на экспорте сырой нефти.
Но считать этот экспорт неприкосновенным было бы ошибкой: Украина давно наносит удары не только по НПЗ, но и по портам, терминалам и перекачивающим станциям, через которые нефть поступает на продажу, - Приморск, Усть-Луга, Туапсе.
Лучше всего это видно на иранском примере. Война вокруг Ирана с конца февраля подняла цены на нефть вверх, местами выше ста долларов за баррель. И для России, которая не зависит от Ормузского пролива, это должно было стать чистым подарком: более высокие цены - больше денег на войну против нас.
Однако снять эти сливки полностью Москве не дали. По оценке The Economist, в начале 2026 года Россия зарабатывала на нефти и газе примерно на треть меньше, чем должна была бы при таких ценах, и этот разрыв связывают с ударами по ее нефтяной инфраструктуре.
Артерию пока не перерезали - на пиках цен Кремль даже ставил рекорды недельной выручки, - но ее уже сознательно сужают именно там, где нефть превращается в деньги. Но важно другое. Установки типа АВТ-6 ремонтировать трудно и долго: оборудование в основном импортное, под санкциями, быстрой замены нет. Каждое такое попадание выбивает мощности не на день, а на месяцы.
А главное - это не разовый ответ в духе "око за око".
Тот же Московский завод уже останавливался в мае после предыдущей атаки, а в целом по российским НПЗ за полгода прилетело около четырех десятков раз. На июнь дефицит топлива или ограничения на продажу фиксировали уже в двух с половиной десятках российских регионов, хуже всего - в оккупированном Крыму с талонами и очередями.
Это не эпизод, это накапливающаяся усталость системы. Это - инструмент принуждения России к завершению войны: к столу переговоров Москву приведут не призывы, а цена, которую она начинает платить дома - в очередях за бензином, в остановленных установках, в дыму над Капотной в пятнадцати километрах от Кремля.
Перенос ощущения войны туда, откуда ею управляют, будет давить на способность России воевать. Но, чтобы это действительно сработало, должны сработать еще две вещи: удары по нефтетранспорту (перекачивающим станциям, трубам, терминалам, по которым идет экспортная сырая нефть) и санкционное давление Запада на ту самую экспортную выручку.
По отдельности каждый инструмент дает ограниченный эффект. Вместе - это уже стратегия, а не месть. И пока Россия измеряет "удар" количеством разбитых соборов и квартир, Украина сознательно измеряет его количеством установок, которые больше не перерабатывают нефть для этой войны.